«Снимай обувь, быстро. Я только что вымыла полы. Я тут не на трассе живу», — голос Нины Васильевны донёсся из комнаты, такой уверенный, словно она не в гости пришла, а прописана здесь с утра, оплатила коммуналку и даже поспорила с сантехником про стояк.
Ольга застыла в прихожей с двумя пакетами из супермаркета в руках. Пальцы свело от тяжести. Спина после смены ныла так, будто в неё вкрутили ржавый саморез. В голове крутилась одна нормальная человеческая мысль: душ, тишина и не видеть никого минимум час.
Но вместо тишины в квартире стоял именно тот домашний шум, от которого у людей потом дёргается веко: телевизор орал, в кухне звякала посуда, кто-то смеялся чужим смехом, как будто отпраздновал удачное ограбление.
Вдоль стены стояли незнакомые сумки, клетчатые баулы, коробки, детская пластиковая сушилка для белья — хотя детей в радиусе двадцати метров не было. На ковре лежали мужские кроссовки сорок пятого размера, грязные, как чья-то совесть.
Ольга медленно опустила пакеты на пол.
«Это что?» — спросила она в пустоту, хотя уже всё поняла.
Из кухни показалась Света, жена младшего брата Виктора. Щёки у неё были красные, на ней был Ольгин фартук, в руке — половник, а на лице выражение женщины, которая так хорошо устроилась за сорок минут, что вот-вот начнёт переставлять мебель.
«О, Оля, ты дома? Мы тут суп варим. Нина Васильевна сказала, у тебя есть большая кастрюля, хорошая, с толстым дном. В съёмной такой не было.»
«У вас уже нет съёмной квартиры», — сухо сказала Ольга. «Я правильно понимаю?»
Свекровь медленно вышла из комнаты, вытирая руки полотенцем, которое, конечно, тоже было не её.
«Правильно понимаешь. Роме со Светой жить негде. Хозяин квартиру продал, дал неделю, и всё. Решили, что пока поживут тут. В большой комнате. Она всё равно пустая. Вам с Витей двух хватит. Не понимаю, зачем тебе пустые метры.»
Ольга посмотрела на неё так, как смотрят на жировка после праздников: без иллюзий и с нарастающей злостью.
«Решили? Кто именно ‘мы‘?»
«Семья», — с удовольствием ответила Нина Васильевна. — «Нормальные люди в таких ситуациях помогают. Или у тебя, как всегда, для всех свои правила?»
Голос Ромы донёсся с дивана в гостиной. Он лежал там в спортивных штанах, щёлкал пультом, даже не пытаясь изобразить неловкость.
«Оля, не начинай сразу, а? День и так — хуже некуда. Нам сейчас идти некуда. Витя сказал, пару месяцев побудем, найду работу, закроем долги — и съедем. Как нормальные люди.»
«Как нормальные люди?» — Ольга даже коротко хмыкнула. — «Как нормальные люди — это когда ты сначала звонишь и спрашиваешь. А не когда я прихожу домой и вижу у себя в квартире целый лагерь с кастрюлями.»
Из ванной вышел Виктор, вытирал руки так поспешно, как будто смывал не грязь, а следы преступления.
«Оля, ну зачем с порога? Можно спокойно? Я хотел сказать, только ты на работе была, потом мама приехала, потом Рома со Светой, вещи, нервы…»
«То есть ты решил меня вообще не предупреждать? Отличный план. Муж года, что тут скажешь.»
Виктор вздохнул, посмотрел на неё тем самым взглядом, каким просят не устраивать сцену — даже если сцену уже без тебя поставили.
«Ситуация сложная, правда. Им реально некуда идти. Мы ж не выгоним их на улицу? Ты не монстр.»
«Не подменяй понятия, Витя. Я не монстр. Я человек, который пришёл в свою квартиру и увидел, что кто-то другой за неё решает.»
Нина Васильевна фыркнула.
«Послушайте её. ‘Своя квартира.’ Долго ты ещё этой козырной картой играть будешь? Между прочим, вы пять лет женаты. У тебя муж тоже не квартирант.»
«Муж у меня не квартирант», — согласилась Ольга. — «Но и не начальник ЖЭКа.»
Света с обидой положила половник на стол — её не дали доиграть хозяйку.
«Оля, ну почему ты такая? Мы ж не радости ради сюда пришли. Думаешь, нам приятно? У нас и так всё валится из рук. У Ромы работы нет, я за копейки в пункте выдачи гроблюсь, хозяин выгнал. Нина Васильевна сказала — семья поможет. Я бы на твоём месте поняла.»
«Тебе было бы тяжело на моём месте», — сказала Ольга. «Вот смотри, для этого сначала сама купи эту квартиру, выплати остаток ипотеки, сделай ремонт, купи мебель — и только после этого слушай речи о том, как ‘семья помогает’.»
Рома оторвался от пульта и встал.
«Эй, хватит строить из себя. Не ты одна в жизни корячилась. Витя тоже вкладывался. И руками, и деньгами. Так что не делай вид, будто мы тут в музей пришли.»
«Что именно он вложил?» — Ольга повернулась к мужу. «Давай, Витя. Скажи вслух. Мне действительно интересно. Особенно про деньги.»
Виктор скривился.
«Почему сейчас о счетах?»
«Потому что сюда уже принесли чужие чемоданы. Сейчас как раз время для подсчётов.»
Нина Васильевна пошла в атаку, как всегда переходя от морали к оскорблениям, обходя здравый смысл.
«Господи, какая ты мелочная. Всё у тебя про деньги. Вот почему у тебя, кстати, нет детей. Всё считаешь, всё измеряешь, всё взвешиваешь. Семью не создала, потому что у тебя холодное сердце.»
Ольга медленно повернула к ней голову.
«Не смей лезть не в своё дело.»
«Что это не моё дело?» — вспыхнула свекровь. «Мой сын ходит подавленный, потому что рядом с ним женщина с расходной ведомостью вместо души. Родственникам не можешь помочь, жадная как кассирша перед ревизией.»
«Мама», — нервно бросил Виктор, «не…»
«Нет, скажу!» — перебила она. «Пусть слышит! Всё себе, всё под себя. Квартира её. Деньги её. Жизнь её. Тогда зачем ей муж? Для вида?»
Ольга молчала несколько секунд. И это молчание было опасным: не крик, не истерика, а молчание человека, который уже принял решение, а все остальные по привычке думают, что могут давить.
«Хорошо», — сказала она. «Тогда давайте и мы перестанем делать вид. Кто дал вам право занять большую комнату?»
«Я», — ответил Виктор, уже понимая, что ответил неправильно, но поздно.
«Кто вам дал право трогать мои вещи?»
«Никто ничего не трогал…»
«Мой фартук на Свете. Мои полотенца у Нины Васильевны. Моя кастрюля на плите. Мой телевизор у Ромы. Ещё раз: кто разрешил?»
Роман ухмыльнулся.
«Что ты как следователь? Побудем и уйдём.»
«Нет», — сказала Ольга. «Вы не останетесь.»
Света заморгала.
«Что ты имеешь в виду?»
«Ровно то, что сказала. Собирайте вещи и уходите.»
Повисла тишина — та, после которой все меняют позу. Даже телевизор будто стих.
«Ты что, с ума сошла?» — первым опомнился Роман. «Мы уже приехали.»
«Поздравляю. Теперь уходите.»
«Оля, хватит», — прошипел Виктор. «Не устраивай цирк.»
«Вы уже устроили цирк без меня. Я просто закрываю представление.»
Нина Васильевна подошла ближе.
«Ты с кем так разговариваешь? Я на тридцать лет тебя старше.»
«И?» — устало спросила Ольга. «Это даёт тебе право заселять людей в мою квартиру?»
«В вашу общую квартиру!» — рявкнула свекровь.
«Нет», — сказала Ольга. «В мою.»
И не повышая голоса, она пошла к ближайшему чемодану.
«Оля, не трогай!» — взвизгнула Света. «Там сервиз!»
«Прекрасно. Будет что вспомнить и на лестнице.»
Она выкатила чемодан к двери, открыла её и выставила на площадку. Роман бросился за ней.
«Ты вообще нормальная?! Там вещи!»
«Да. Ваши. Им больше подойдёт место снаружи.»
Вторая сумка с таким грохотом упала на плитку, что за одной из соседских дверей осторожно открылся глазок.
«Витя!» — завопила Света. «Ты что, ничего не сделаешь?»
Виктор схватил Ольгу за локоть.
«Довольно! Ты переходишь все границы!»
Она резко выдернулась.
«Вы перешли границы, когда приехали без спроса. Теперь слушайте внимательно. Или через пять минут все ваши родственники сами выходят за дверь, или я вызываю участкового и объясняю, что в мою квартиру вошли посторонние и отказываются уйти. Выбирайте вариант, миротворец.»
«Ты думаешь, кого-то этим напугаешь?» — усмехнулся Роман уже без прежней самоуверенности. «Это тоже дом моего брата.»
«Документы показать?» — спросила Ольга. «Или достаточно, что вы здесь без всяких оснований и с наглыми лицами?»
Нина Васильевна побагровела.
«Ты, дрянь мелкая! Кому ты нужна со своей квартирой? Витя, скажи ей! Поставь её на место!»
И тут Виктор сорвался. Не угрожающе, не по-мужски, а как срываются люди, которые слишком долго считали себя умнее всех и вдруг понимают, что их план тонет.
«Потому что с тобой невозможно жить!» — крикнул он. «Всё всегда должно быть по-твоему! Всё под контролем! Дышать невозможно без отчёта! Мама и брат попросили помощи — ты сразу в истерику! Из-за тебя к тебе уже никто не идёт по-человечески!»
Ольга посмотрела на него внимательно, почти спокойно.
«Это интересно. Продолжай.»
«Что тут продолжать? Всё и так ясно!» — Виктор дёрнул подбородком. — «Я здесь не мебель. И решения в семье не один ты должен принимать. Это моя семья, мои родственники. И если им нужна помощь — они здесь будут жить. Я так сказал.»
«То есть ты “так сказал” в квартире, которую не покупал?»
«Я тут уже пять лет живу!»
«Многие тараканы дольше живут», — перебила его Ольга. — «Но это же не даёт им права собственности.»
Света ахнула. Роман выругался. Нина Васильевна перекрестилась, как будто оскорбили её личный иконостас.
«Всё», — сказала Ольга. — «Разговор окончен. Вон.»
Она подняла ещё одну сумку. Роман рванул перехватить, но Виктор его остановил.
«Погоди.»
В его голосе вдруг прозвучало что-то иное. Не злость. Расчёт.
«Хорошо, мама, Рома, пока выйдите. Я сам с ней поговорю.»
«Витя, ты серьёзно?» — возмутилась Света.
«Я сказал, выйдите.»
Родственники поползли в лестничный пролёт, с руганью, шумом и видом людей, которых изгоняют с фамильной усадьбы. Нина Васильевна успела назвать Ольгу бессовестной, бесплодной, бессердечной и ещё парой выражений, обычно используемых людьми, не привыкшими платить за своё жильё. Наконец дверь хлопнула.
В квартире стало тихо. Неуютно тихо. Как после ссоры, которую пока не признали ссорой.
Виктор стоял в коридоре, руки в карманах.
«Доволенa?» — спросил он. — «Ты меня на глазах у всех унизила.»
«Я?» — спросила Ольга. — «Смешно. Ты отлично сам себя унизил. Я только включила свет.»
«Ты понимаешь, что после этого мы уже не сможем нормально жить?»
«А до этого, по-твоему, могли?»
Он смотрел то на пол, то на стену, только не на неё.
«Ты всегда считала себя выше всех нас. Особенно моей семьи.»
«Нет. Я всегда считала, что взрослые люди должны нести ответственность за свою жизнь. Почему-то твоя семья всегда считала это оскорблением.»
«Потому что ты не понимаешь, что такое родственники!»
«А я очень хорошо понимаю, что такое паразитизм.»
Позвонили в дверь. Один раз, коротко, деловито.
«Не говори, что твоя мама забыла ещё одну сумку», — бросила Ольга и пошла к глазку.
На площадке стоял молодой человек с конвертом и планшетом.
«Ольга Владимировна? Заказное письмо. Подпишитесь, пожалуйста.»
Виктор дёрнулся так резко, будто его ударили током.
«Дай сюда», — сказал он, подходя к двери.
Но Ольга уже открыла дверь, быстро расписалась, взяла толстый жёлтый конверт и захлопнула дверь, прежде чем он успел войти.
«Что это?» — слишком быстро спросил Виктор.
Она открыла конверт. Несколько листов, официальный шрифт, копия иска, уведомление суда. Ольга прочитала первую строчку, вторую — и почувствовала не удар, нет. Наоборот. Неприятную, холодную ясность. Как когда долго не понимаешь, откуда в квартире течёт, а потом вдруг видишь трещину.
«Вот оно что», — сказала она.
«Что?» — голос Виктора стал глухим.
«Ты подал иск о разделе имущества.»
Он молчал.
«И судя по сегодняшнему цирку, ты рассчитывал, что я выкину панику, уйду из квартиры, а вы все здесь поселитесь в статусе ‘временно проживающих родственников’. Чтобы потом можно было делать вид, что я сама ушла, а вы спокойно жили в семейном доме. Красиво. Даже слишком красиво для тебя одного. Это была идея твоей мамы?»
«Не начинай», — пробурчал он.
«Нет, объясни. Очень хочу услышать, как именно я тебя довела до необходимости выжимать половину квартиры, которую купила до брака.»
Он поднял голову.
«А ты уверена, что до брака? Ты уверена, что там всё так железобетонно, как ты думаешь?»
Ольга посмотрела на него и даже чуть улыбнулась. Не весело. С сожалением.
«Вот на что ты делал ставку. Что я испугаюсь.»
«У меня есть права», — с нажимом сказал он. — «Мы жили вместе. Делали ремонт. Я вкладывался. И вообще, с юридической точки зрения всё не так однозначно.»
«Правда?» — Ольга прошла в спальню, выдвинула нижний ящик комода, достала тёмно-синюю папку и вернулась. — «Ну, давай разберёмся в этой неоднозначности.»
Она бросила папку на шкаф между ними.
«Вот договор купли-продажи. Дата. Выписка из реестра. Квитанции об оплате. Выписки с банковского счёта, где лежали деньги до свадьбы. Вот нотариально заверенное свидетельство. Вот остаток ипотеки, который я тоже сама закрыла. А теперь расскажи мне, какой частью своего тела ты делил то, что тебе никогда не принадлежало.»
Виктор открыл папку. Перелистнул страницу, ещё одну, третью. Лицо стало серым, как февральский снег у подъезда.
«Когда… когда ты всё это подготовила?»
«Когда я поняла, что у тебя слишком часто возникают “внезапные” расходы на брата. Потом, когда ты почему-то стал спрашивать, кто прописан, кто владелец, где хранятся документы. И окончательно — когда твоя мама три недели назад спросила, не думали ли мы “расшириться, продав эту квартиру”. Спросила так осторожно, будто не она, а погода.»
«Ты мне не доверяла», — выдавил он.
«И правильно делала.»
Он резко захлопнул папку.
«Ладно. С квартирой не вышло. Но не думай, что ты выйдешь из этого белой овцой. Я могу много интересного рассказать. Какая ты жена. Как ты с людьми обращаешься.»
«Расскажи», — кивнула Ольга. — «Особенно, как я не дала твоему брату сесть мне на шею. Вот этот — ужасный недостаток.»
«Сейчас ты умная, а останешься всё равно одна.»
«Лучше одной, чем в этом семейном хоре под дирижёрством твоей матери.»
Он долго смотрел на неё зло, как будто пытался найти ту Ольгу, которая ради мира молчала. Но та Ольга закончилась минут двадцать назад вместе с первым чемоданом на лестничной площадке.
«Собирать вещи?» — наконец спросил он.
«Да.»
«Сейчас?»
«Да.»
«Ты вот так просто всё зачеркнёшь?»
«Нет, Витя. Это ты зачеркнул. Я просто перестала стирать после тебя.»
Он ушёл в спальню, открыл шкаф и начал бросать вещи в сумку с той нарочитой небрежностью, которой мужчины прячут унижение. Ольга стояла у окна и вдруг поймала себя на том, что не чувствует боли, ни слёз, ни привычного ‘может, ещё поговорим’ — только пустое место внутри. Чисто. Как в комнате, откуда убрали старую стенку.
«Ключи оставь», — сказала она, не оборачиваясь.
«Я за остальным вернусь.»
«По согласованию. Не с твоей мамой, а со мной. И не с братом как группой поддержки.»
«Ты такая…»
«Выход там.»
Он надел куртку, взял сумку.
«Ты потом об этом пожалеешь», — сказал он с порога.
«Возможно. Но не так, как тебе мечтается.»
Когда дверь закрылась, Ольга прямо в прихожей села на скамейку и рассмеялась. Коротко, нервно, зло. Не от счастья. От абсурда. От того, что пять лет она пыталась сохранить семью, а с другой стороны всё это время шли внутренние переговоры о квадратных метрах.
Через два дня позвонила Нина Васильевна.
«Возьми трубку, я знаю, что ты дома.»
Ольга ответила.
«Я слушаю.»
«Я по-хорошему звоню. Не порти Вите жизнь. Забери заявление из суда, помиритесь, не начинай войну.»
«Я не начинала войну.»
«Ой, не начинай. Мужчина оступился. Бывает. Ты тоже не подарок. Сухая, колючая, всё по линейке. Он при тебе завял.»
«И за это он решил подать на меня в суд из-за квартиры?»
«Потому что он унижен! Мужчине нужна почва под ногами.»
«Пусть заработает свою почву, Нина Васильевна. Обычно помогает.»
«Ты его закончишь, понимаешь? У него уже нет нормальной работы — теперь и квартиры нет.»
«Заметь, ни того, ни другого у него не потому, что я выгнала. А потому что взрослого мужчину все носили на руках. Включая вас.»
«Учить меня не смей!»
«Я не учу. Констатирую факты.»
«Ты думаешь, что раз у тебя деньги — всех победила? Ни счастья у тебя, ни будет никогда.»
«А вы думаете, если вас много, вы можете объявить чужое добро своим. Не сработало. Вы уже пробовали.»
В суде Виктор пришёл с лицом мученика. Рядом мать в чёрном пиджаке, будто не на гражданское заседание, а на похороны гордости сына. Роман тоже пришёл, пользы от него было как от сломанного табурета: шум, а толку нет.
«Ваша честь», — начал Виктор, — «во время брака я вложил значительные средства и труд в улучшение спорного имущества…»
Ольга сидела рядом со своим адвокатом и думала, как некоторые мужчины вдруг вспоминают слово ‘значительные’, когда речь не о браке, а о жилплощади.
Адвокат наклонилась к ней.
«Спокойно. Художественная часть скоро закончится.»
Когда дали слово Нине Васильевне, её понесло так, как будто она наконец получила главную роль в жизни.
«Я помогала им с первого дня! Я деньги приносила! Я лично технику покупала! Я как мать была этому дому!»
Судья подняла взгляд.
«Документы есть в подтверждение?»
«Какие документы среди своих! Мы всё, как люди, по-человечески!»
«Понятно», — сказал судья с выражением лица врача, слушающего советы про чеснок от пневмонии.
Вторгся Роман:
«Витя тут всё сделал! Стены, проводку, всё…»
«Электрик был нанят официально», — спокойно сказала адвокат Ольги. — «Договор, чек, акт выполненных работ. Всё в деле.»
Роман замолчал.
Потом пошли даты, справки, оплаты, выписки из реестра, свидетельства. Голая, скучная бумажная работа — убийственная для чужих фантазий. Судья листал, задавал короткие вопросы, и с каждым вопросом Виктор становился меньше. Сдувался не как человек, а как версия себя, которую так долго продавал родне: «Я тут тоже хозяин».
После заседания, на ступеньках суда, Нина Васильевна не выдержала.
«Радa? Удовлетворена? Чего хотела, добилась? Мужика ни с чем оставила?»
Ольга остановилась.
«Неправда. Штаны у него были точно, когда уходил.»
«Ядовитая ты.»
«А вы слишком долго путали родство с разрешением на чужое.»
«Кому ты такая нужна? Возраст, характер, детей нет. Сиди сиднем в своей квартире да обнимайся с бумагами.»
Ольга посмотрела почти спокойно.
«Знаете, что самое смешное? Я раньше страшно боялась остаться одна. Потом увидела — с кем именно живу, и поняла: иногда одиночество — не наказание. Это санитарная мера.»
Через месяц она выставила квартиру на продажу. Не потому, что не могла там жить. Могла. Но стены слишком быстро впитывают чужую злобу. Потом заходишь на кухню — стол тот же, чайник тот же, но в памяти всплывает, как в твоём фартуке Света рассказывала, куда банки с крупой поставить. Не квартира — музей семейной лжи.
Покупательница нашлась неожиданно быстро — женщина лет сорока с подростком-дочерью, спокойная, собранная, без лишних разговоров. Осмотрели комнаты, задали обычные вопросы, принципиально не торговались.
Уже у нотариуса, когда бумаги были почти готовы, покупательница вдруг сказала:
«Можно странный вопрос?»
«Попробуйте», — отозвалась Ольга.
«Тут раньше была шумная семья? Мужчина, мама, брат? Мы смотрели другую квартиру, и соседка нам без имён рассказала про вас. Что хозяйка выставила родственников мужа за дверь с чемоданами. Говорит, редкость.»
Ольга невольно улыбнулась.
«Было.»
Женщина кивнула, помолчала, потом вполголоса:
«Вы правильно поступили. Я в своё время не выгнала. Терпела, пока не дошло до того, что чайник на кухне поставить — разрешения прошу. Потом развод, суды, дочка на нервах. Так что… не всем быстро даётся такая решимость.»
И почему-то эта простая фраза ударила сильнее всей победы в суде. Не потому что похвалили. А потому что впервые за долгое время на случившееся посмотрели не как на скандал, не как на «ой, семейные дрязги», а как на обычную самозащиту. Без романтики. Без «надо было ради мира уступить». Просто: правильно.
Новый город был ближе к югу, светлее, суше, дышать было легче. Квартира меньше, но уютнее. С балкона открывался вид на двор с акациями и магазин, где через неделю продавщица уже знала, какой хлеб Ольга берёт вечером. По утрам она заваривала кофе и вдруг ловила себя на том, что больше не слушает, не открыл ли кто-то дверь ключом, не придёт ли очередной «родственник в беде», не начинается ли тяжелый разговор о помощи, долге и крови.
Через полгода позвонил Виктор. Телефон был незнакомый, но голос узнала сразу.
«Привет.»
«Допустим.»
«Я не звоню, чтобы всё вернуть. Не переживай. Я просто хотел сказать, что тогда перегнул.»
«Тогда — это когда? Когда ты подал в суд? Или когда вселил сюда брата? Или когда делал вид, что всё во имя семьи?»
Он молчал.
«Всё сразу.»
«Понятно.»
«Мама теперь почти не общается. С Ромой рассорились. Они думали, я смогу что-то у тебя выиграть и потом все красиво разойдёмся. Не вышло — оказалось, что по отдельности я им не нужен.»
Ольга посмотрела в окно на двор, влажный после полива.
«И это тебя удивило?»
«Честно? Да. Только сейчас понял, что всё это время жил между тобой и ими, считал себя миротворцем. На деле был трусом. Мамe одно, тебе другое, чтобы самому ничего прямо не решать.»
«Наконец-то хоть одно честное предложение от тебя.»
«Я не прошу прощения. Просто… ты тогда была права.»
Хотела ответить резко и горько, как обычно. Но вдруг сказала:
«Витя, знаешь, в чём твоя главная проблема? Ты считал жестокостью, когда человек ставит границы. Но это не жестокость. Это взрослая жизнь. Никто тебе это дома не объяснил.»
На том конце было долго тихо.
«Наверное», — сказал он.
«Ну вот, живи с этим “наверное”. Это уже больше, чем было.»
Она положила трубку и ещё несколько секунд сидела неподвижно. Не от волнения. От ясности. Самый неприятный поворот этой истории оказался самым полезным: её предали не потому, что она слишком жёсткая, неудобная или неидеальная жена. Просто она оказалась среди тех, для кого удобство всегда важнее уважения. А когда перестала быть удобной — они показали себя без грима.
В тот вечер она вышла на балкон с чашкой горячего травяного чая. Внизу кто-то спорил из-за парковки; в соседнем окне женщина встряхивала одеяло; из булочной тянуло тестом и корицей. Обычная жизнь, без фанфар. И именно в этой обычности было что-то почти роскошное.
Ольга улыбнулась своим мыслям.
Раньше она думала, что семья — это терпеть. Теперь знала точно: семья — это когда в твой дом не заходят, будто в добычу. И не называют любовью или помощью обычную попытку урвать кусок побольше.
Сделала глоток, посмотрела на тёплые окна напротив и впервые за много лет не почувствовала ни вины, ни тревоги, ни долга кого-то спасать. Только странное, спокойное уважение к себе.
Оказалось, за это действительно стоило отдать весь прошлый опыт.